Дневник

Именно вольность выражения в живописи долгое время не давала многим признать ее художником. Ее критиковали, обвиняли в непрофессионализме. При всем этом выставки картин собирали вокруг себя множество людей, которые присылали затем письма-исповеди. А некоторые оставляли свои отзывы: «Я счастлива, что жила в одно время с Вами, ведь могла родиться раньше – и не увидеть… Каждая Ваша картина – это целый мир. Спасибо за потрясение, равное возвращению в детство. Какая обостренная ранимость, какое озарение! Ваши рисунки – как очень хорошие маленькие рассказы. Долго-долго можно стоять возле них, думая о своем и о Вас. Откуда Вы такая? Где были раньше? Почему не все могут Вас увидеть?» Или еще (видимо от врача): «Если бы так мог жить и работать каждый наш пациент - лечить стоит». Незримо она передавала другим свое настроение и взгляд на жизнь, которую, как и живопись, составляли разные краски.

В доме тоже постоянно были люди. Мама пекла пироги и угощала, отец встречал и провожал гостей. Людмила Георгиевна поддерживала и вдохновляла других, нередко затем оставаясь со своими неразрешенными вопросами.

Женственность

Рисование - это не единственное, в чем искала и находила воплощение своих идей и выражение себя самой Людмила. Ее письма, записи становились книгами и статьями. Художественное чувство проявлялось в красоте изложения мыслей. В местных газетах постоянно появлялось ее имя.

Она привыкла к тому, что в ней видели приятного собеседника, способную журналистку, талантливую художницу, сильного человека, который не опустил рук и не потерял способности радоваться жизни. А хотелось, чтобы видели женщину…

Внутреннее «Я» во многом определяется отношением окружающих. А в этом отношении ей пришлось встретить разное. Молодой девчонке хочется нравиться, и сидя в коляске она чувствует себя привлекательной, пока… Людмила вспоминает:

Мне семнадцать лет было, тетя меня везла по городу, по нашим холмам. Медленно-медленно с горы спускала, а из дома напротив, через дорогу, женщина: «Ой, идите скорей, смотрите, кого везут!» Тетка моя ей в ответ: «Дура, что ты орешь! Кого везут? Что я, обезьяну, что ли, везу?!» Конечно, это било по сердцу.

Мои родители очень по-разному относились ко мне, как к девушке. Отец хоть никогда и не говорил на эту тему, но его сочувствие время от времени прорывалось в спорах с моей матерью, которая считала, что я должна относиться к себе, как к существу бесполому, и не строить никаких фантазий на свой счет, обрезая все свои желания, влечения и не кручиниться по этому поводу. Отец выговаривал ей: «Ты же сама была девушкой! Как ты можешь ее не понимать!...» И когда я в кого-то влюблялась, я никогда не могла поделиться своим чувством, своими переживаниями ни с мамой, которая все равно ничего не поймет, ни с отцом, потому что он мужчина. Поэтому всеми своими переживаниями я делилась только с подружками, главным образом в письмах или по телефону.

Может, самое большое мое достижение было в том, что я сумела когда-то пройти через юношеское презрение ко мне, как к недевушке, неженщине, заставить своим весельем, обаянием и прочим «шармом» обратить на себя мужское внимание. Для меня любовь всегда была культом, ибо безлюбовного состояния почти и не было – то я в кого-то, то в меня кто-то… Я с полной ответственностью могу сказать: ощущение своей полноценности как человека начинается отсюда, от ощущения полноценности себя – женщины (у меня, во всяком случае, так). Чувствуя себя «средним родом», трудно быть человеком.

Любовь как боль

Когда скользишь по поверхности чувств, принимать комплименты, будоражить зовущим взглядом становится частью игры, увлекательной и ни к чему не обязывающей. Но все иначе, если теплые слова достигают сердца, а взгляд не просто волнует, а переворачивает душу. Привязанность превращается в муку, нежность – в боль.

Догорала жизнь моего близкого друга Володи, с которым в мой дом пришла радость песен, веселья, новых друзей, любви и жажды того счастья, которого так часто не хватает на земле нам всем – жажды соединения двоих в одно.

Теплое общение не перешло в открытую симпатию или признание взаимности. Он не раз порывался что-то сказать ей, но откладывал. А через некоторое время его положили в больницу, из которой он уже не вернулся. После его смерти Людмила написала:

Во мне на годы поселилось уныние, которое я ощущала как небытие. Мир опустел и стал безжизненным, словно негатив вывернутого изображения: в нем больше не было любви, надежды, будущего….

Позднее Людмила встретила другого человека, пробудившего в ней стихию чувств, которым так трудно противостоять.

Я сильно полюбила одного человека. У нас были теплые, очень светлые отношения. Он жил далеко, изредка приезжал, но в основном мы разговаривали по телефону, писали друг другу письма. У нас было сотрудничество: он работал в газете, печатал мои материалы, ему нравился мой образ мыслей, близкий ему. У нас была такая дружба, которая очень редко встречается. Это не только сотрудничество, это родство по теплоте души, сердца, по взглядам. Эта любовь превратилась в очень страстное чувство. Я не столько страдала телесно, сколько от потребности внутреннего соединения своей женской души с душой мужчины. Вот тут меня и подкосило. Стало очень трудно жить, опустились руки. Я вообще всегда обращала внимание на свою внешность: косметикой пользовалась, прически всякие делала, кокетлива была, и молодые люди всегда были рядом, и не только молодые. Это мое «я», женское «я», тоже укреплялось: могу с ними общаться, ими «вертеть». А тут это женское «я» вдруг рухнуло. Вознеслось оно высоко на гору, а потом с этой горы очень больно, очень долго падала, к самому подножию. Такое ко мне чувство несостоятельности пришло – думаю, ну, вот и все... Как человек ты можешь и то, и это, а как женщина ты – ничто. А ведь так не бывает, чтобы как женщина и как человек внутри разделялись. Это же всегда вместе – а тут такой разрыв получился.

Мозг мой так разумен, что все время насмехается над порывами сердца, и стремится объяснить неподдающееся объяснению, и страдает от своей беспомощности.

Нетрудно представить, как чувствует себя девушка, будучи физически неполноценной, в любом обществе, а уж особенно – в обществе мужчин. Да еще если в кого-то из них влюблена… Лично я пыталась продемонстрировать свою независимость, как та лиса в басне Крылова, которая, глядя на виноград, который не могла достать, сама себя уверяла, что и не очень-то его хотела. Такая позиция диктовала поведение насмешливое, несколько дерзкое, горделивое, а по отношению к любимому – вызывающее, колючее… ну, а слезы потом, в подушку. И уж если отношение влюбленности открылось предмету любви, то, конечно, оно невольно становилось бременем не только для себя, но и для него, поскольку это отношение обязательно превращается в посягательство на другую жизнь. Преодолеть это бремя невозможно, по крайней мере для меня.

Беда

А в мой дом опять пришла беда, великая, которой я боялась, ожидая ее, как собственную смерть. Мои ночи часто были бессонными, и в моей аптечке скопилось много снотворных таблеток. Это меня утешало в страхе, что когда умрет моя мама – моя носительница, держательница, спасительница, пожертвовавшая мне свою жизнь, - то я уйду следом.

Мама умерла от инфаркта, на глазах дочери. Однако в те минуты мысли о припрятанных таблетках забылись, потому что рядом был отец, которого она старалась как-то утешить. Людмила также взяла на себя все заботы о похоронах матери и старалась помочь отцу, который убивался от горя. Словно бредя, он повторял дочке: «Я тебя никуда не отдам».

Что будет завтра? Как мы без мамы? Казалось бы, куда уж тяжелее: мама ушла, отец болеет, я сама только что из больницы... Это было какое-то странное ощущение неумираемости. Не знала, кто меня носить будет, кто меня мыть будет... У здорового человека не возникает таких вопросов, для меня же они всегда были основными, но теперь этих вопросов не стало: как будет, так и будет. Когда маму, еще живую, на носилках в больницу понесли, я впервые попробовала молиться, чтобы Бог ей помог... Верой это не назовешь, это какое-то чувство, что все устроится, все будет как надо. Еще не вера, а «предверие».

Жизнь, а точнее, тело Людмилы Георгиевны из рук матери подхватили руки подруги. Беспросветное время страданий. Георгий Константинович каждый день подолгу проводил у могилы своей жены. Чем он мог поддержать дочь, если оба они понимали безвыходность обстоятельств: Георгий Константинович был тяжело болен раком. В дом следом пришла вторая смерть.

Я знала, что у меня больше никогда не будет семьи – и это стало привычным состоянием не жизни, а доживания, в котором душа успокоилась и согласилась со всем, что произошло, и что в доме нашем скоро заживут другие люди без меня.

Смерть унесла сначала ее маму, которая дарила ей чувство безопасности и опоры, надежности и спокойствия. Неудивительно, что ее смерть Людмила Георгиевна воспринимала почти как свою. Утешало лишь сознание того, что теперь ей где-то там хорошо и благостно. Потом смерть унесла отца.

Разбитая несчастьями, она стала особо чуткой к осознанию того, что не успела, не сделала, не сказала – и это лишь усиливало боль потерь. Людмила Георгиевна оплакивала отца, для которого, как ей казалось, она сделала не все, что могла, поддерживая и утешая после смерти мамы.

Не стало рядом двоих самых близких людей. К счастью, не оставляли друзья. Кто-то продолжал ухаживать за Людмилой Георгиевной, готовил есть, стирал и убирал в доме.

В трудные дни своей жизни мы часто потому и отчаиваемся, что не предполагаем, какие неожиданные повороты нам сулит судьба, если мы претерпим то, что случилось. Все думали, что таких потрясений мне не пережить.

Аромат мечты

Время, в которое не осталось сил мечтать, желать, а жизнь потеряла вкус и все краски, стало преддверием новой перемены в судьбе. Испытав всю горечь потерь, отчаянное бессилие, передав в картинах и написанных строчках силу и красоту недостигнутой мечты, душа успокоилась, не сознавая, как близко ее воплощение.

В воздухе растворялось предчувствие каких-то событий, которым разум боялся доверять.

Однажды, посреди январской зимы, я проснулась ранним утром, было темно и отчетливо пахло черемухой. Забыть и заспать это было невозможно. И приснился мне сон: две мужские ладони, ко мне протянутые рядышком, зовущие положиться на них, я боюсь, и сомневаюсь, и хочу, и не решаюсь, и вдруг – как в холодную воду! – свою голову на руки, как на плаху (будь, что будет!), и словно тяжкий крест моей жизни руки эти приняли – так легко стало моей голове, так благостно на душе, так перестала чувствоваться тяжесть тела.

Людмила Георгиевна встретилась с Николаем Сергеевичем Миловым, талантливым человеком, который стал ее другом, а позже мужем.

Коля пришел в мой дом 27-летним, раскудрявым, еще без бороды и без усов. Мне тогда было 42 года и ни о каком браке я не помышляла. Через два года мы поженились.

Их знакомству послужило творчество. Николай писал стихи и музыку, замечательно рисовал. Вечера, которые он проводил в доме близкой по духу женщины, становились все дороже. Пока однажды он ни сказал: «Перееду и будем жить. Моего здоровья нам на двоих хватит!».

Мы с ним любили романтические вечера устраивать, при свечах, вдвоем. Он такой человек, что сам очень любопытен в жизни, потому старался и для меня все устроить. Говорит: «Ну, пойдем на улицу!» - и меня со второго этажа сносит. «Там лавочка во дворе стоит, темно, никто тебя не увидит!» Луна, соловьи – рай. Мы сидели на лавочке, хорошо... Так он преодолевал во мне мой комплекс – что пойдут какие-то разговоры. И через мои страхи, через мое «могу» просыпалась вера в его «могу». Коля хотел еще больше расширить для меня пространство. И я поверила, что он сможет.

Николай принес в жизнь Людмилы новые краски. С ним она впервые в жизни смогла увидеть рассвет не из окна, а под открытым небом. Когда он принес в дом коляску, то появилась возможность выходить на улицу и знакомиться с родным городом не из окна машины, как было раньше, а со стороны его дворовых закоулков. С ним она также узнала прелесть рыбалки и ночных прогулок.

Бытие быта

Слепой бывает страсть, ревность, но никак не любовь. Она всегда зряча. Она способна видеть то, что невидимо другим. Именно любовь дарит прозрение – возможность увидеть сокрытое: за внешностью – красоту внутреннюю, за бременем проблем – радость их решения, за отказом – робкое согласие…

В душе столько всего, что если б не мучил меня мой колит (хотя теперь у меня нет диких болевых приступов – наверное, это Колино влияние), часто напоминающий о себе то вялостью-слабостью, то тошнотой, то еще чем-нибудь, наверное, я многое могла бы еще сделать. Об одном лишь теперь молю судьбу: дать хоть немного физических сил, а уж с психологическими, духовными проблемами я постараюсь справиться сама. А их тоже много: не так просто в 40-летнем возрасте начинать жить вдвоем, адаптироваться в новых условиях, привыкать к новому режиму, ритму, к новым заботам. Опять же возрастная разница – тоже не пустяк. Но ни на минуту не жалею о случившемся и с ужасом думаю, что могло ничего не быть, если бы я была тверда, когда отказала Коле на предложение стать его женой.

Дом мой сейчас полон цветов, песен, юмора, смеха и огромной нежности. Все, кто попадают в нашу орбиту, с трудом из нее выходят, уезжают от нас, и по-хорошему, и по-всякому завидуют нам. А мы бы и рады поделиться с другими опытом счастливого сожития, да не знаем как. Очень грустно, что меня сейчас не видят отец и мать (а может, видят?). Какая была бы им радость, какое утешение – знать, что я не одна, что меня кто-то любит, а не просто ухаживает за моим телом.

Над городом паутина слухов, домыслов, вымыслов. На Колю обрушилась черная лавина подозрений в корысти, выгоде и еще чего-то такого нехорошего. Все «умы» заняты вопросами мучительного характера: как мы с ним справляемся в интимной жизни? Ситуация наша высветила еще раз всю пошлость, всю ограниченность представлений человеческих об отношениях двоих, а я еще раз почувствовала, как тяжело жить среди этих представлений, если к ним относиться всерьез. Но мы с Колей оказались хорошо защищенными психологически от этих напастей и стойко, с юмором сносили их.